Политэкономия · Теория

Кризисы капитализма: почему изобилие становится формой бедствия

Изобилие как форма бедствия

В 1825 году в Англии — самой передовой промышленной стране того времени — остановились фабрики, поползли вверх цены на хлеб, толпы безработных вышли на улицы. Склады ломились от тканей, которые некому было купить. Газеты писали о «торговой панике». Но почему произошла эта паника? Неурожая не было. Война не начиналась. Фабричные трубы дымили, станки работали, рабочие руки были на месте — и вдруг всё остановилось. Причиной остановки оказалось не отсутствие, а избыток. Произведено было слишком много.

Этот парадокс — общество, которое беднеет среди изобилия, — и есть ключ к пониманию того, что такое кризис при капитализме. Люди нуждаются в жилье, еде, одежде, машинах, лекарствах. Фабрики способны всё это произвести. И тем не менее фабрики стоят, товары гниют на складах, а тех, кто мог бы их произвести, увольняют. Ни одна хозяйственная система до капитализма не знала подобного явления. Рабовладение и феодализм знали голод от неурожая, разорение от войны, падение производства от нашествий. Но голод от того, что произведено слишком много, — это изобретение именно капиталистического способа производства.

«Кризисы... всегда служат только насильственным разрешением существующих противоречий, насильственным взрывом, который на время восстанавливает нарушенное равновесие». — К. Маркс, «Капитал», т. 3, гл. 15

Маркс не просто описал кризисы как явление. Он показал, что они необходимы капиталистической системе — так же, как лихорадка необходима больному организму: это насильственный способ, которым система восстанавливает нарушенные пропорции. Капитализм не может существовать без кризисов, потому что они встроены в сам механизм его воспроизводства.

Почему же кризисы перепроизводства повторяются с пугающей регулярностью — и можно ли их устранить, не меняя самих капиталистических производственных отношений?

Почему обычные объяснения не доходят до сути

Когда разражается кризис, первое, что ищут, — виноватого. И виноватые всегда находятся. В 1929 году говорили, что во всём повинны спекулянты на бирже, скупавшие акции в долг. В 2008 году — что кризис устроили жадные банкиры, раздававшие ипотеку всем подряд. В 2020 году — что всё дело в пандемии, остановившей экономику. В любое время можно указать на правительство, допустившее ошибку в политике, на войну, нарушившую торговые связи, на шок цен на нефть, на «неправильные ожидания» инвесторов.

Каждое из этих объяснений схватывает что-то реальное. Биржевые спекуляции действительно были. Банки действительно вели себя безответственно. Пандемия действительно остановила производство. Но все эти объяснения остаются на поверхности. Они описывают, как кризис проявился, но не объясняют, почему кризис вообще был возможен. Ведь если бы причина кризиса заключалась только в жадности банкиров, то достаточно было бы заменить банкиров честными людьми — и кризисы исчезли бы. Если бы всё дело было в ошибках правительств, то компетентное управление покончило бы с ними навсегда. Но кризисы возвращаются снова и снова, при разных правительствах, при разных банках, в разных странах, в разные эпохи. Это означает, что их источник лежит не в политике и не в финансах, а глубже — в самом устройстве капиталистического производства.

Чтобы понять этот источник, нужно пройти тот же путь, которым прошёл Маркс в «Капитале»: от простейшей клеточки буржуазного общества — товара — к кризису как закономерному результату развития капиталистических отношений.

От товара к кризису

Начнём с того, что кажется само собой разумеющимся и потому ускользает от внимания. Капиталистическое производство есть производство товаров. Товар — это продукт, произведённый не для собственного потребления, а для продажи. Уже в этом простом факте заложена возможность кризиса. Когда крестьянин феодальной деревни выращивает хлеб для своей семьи, он производит потребительную стоимость — вещь, которая нужна ему самому. Когда же фермер выращивает хлеб на рынок, он производит меновую стоимость — вещь, которая имеет смысл только в том случае, если её можно продать и на вырученные деньги купить другое. Деньги, таким образом, становятся посредником между производством и потреблением. И именно здесь, в разрыве между актом продажи и актом покупки, Маркс обнаруживает абстрактную возможность кризиса: никто не обязан немедленно тратить вырученные деньги на покупку других товаров. Деньги можно накопить, можно зарыть в землю, можно увезти за океан. Акт продажи и акт покупки разделяются — и между ними образуется зазор, который может расшириться до разрыва.

Но товар становится капиталом, когда его владелец использует его не просто для обмена, а для возрастания стоимости. Капитал — это стоимость, которая приносит прибавочную стоимость. Капиталист покупает средства производства и рабочую силу, организует процесс производства, и в результате получает товар, стоимость которого превышает сумму затрат. Это превышение — прибавочная стоимость — создаётся неусплаченным трудом наёмных рабочих. Рабочий получает стоимость своей рабочей силы — то есть ровно столько, сколько необходимо для его воспроизводства как рабочего, — а работает больше, чем необходимо для воспроизводства этой стоимости. Разница и есть прибавочная стоимость, которую присваивает капиталист.

Капиталист, однако, не потребляет прибавочную стоимость целиком. Он вынужден пускать её обратно в производство — накапливать капитал. Не потому, что он такой уж трудоголик, а потому, что конкуренция не оставляет ему выбора. Конкурент, который расширяет производство, внедряет лучшие машины, снижает издержки, — тот захватывает рынок и разоряет того, кто остался на месте. Накопление капитала — не личный выбор отдельного капиталиста, а принуждение, налагаемое всей системой. Кто не накапливает, тот перестаёт быть капиталистом.

И вот здесь начинается решающее. Расширенное воспроизводство означает, что капитал постоянно растёт, производство постоянно расширяется, товаров производится всё больше. Но кто должен всё это купить? Платёжеспособный спрос общества ограничен доходами его членов — прежде всего заработной платой рабочих. А заработная плата по самой своей природе есть стоимость рабочей силы, то есть величина, которая всегда меньше той стоимости, которую рабочий создаёт. Если рабочий производит за день стоимость, равную 1000 рублей, а получает 500, то на 500 рублей он может купить товаров. Остальные 500 — прибавочная стоимость — достаются капиталисту. Но и капиталист не может потребить всё сам: значительную часть прибавочной стоимости он пускает на расширение производства, то есть на создание ещё большего количества товаров.

В результате в каждый данный момент капиталистическая система производит больше товаров, чем общество может купить за счёт своих доходов. Этот разрыв не виден сразу, потому что он накапливается постепенно — иногда годами. Товары продаются, производство растёт, кажется, что так будет всегда. Но разрыв растёт, и в какой-то момент он становится критическим. Товары перестают находить сбыт. Цены падают. Предприятия останавливаются. Рабочих увольняют. Безработица сокращает спрос ещё больше. Спираль закручивается вниз.

Таков механизм. Но чтобы понять, почему этот механизм не просто возможен, а неизбежен, нужно обратиться к противоречию, которое лежит в его основании.

Главное противоречие капиталистического производства

Маркс формулирует его так: общественный характер производства противостоит частнокапиталистической форме присвоения. Производство при капитализме носит общественный характер. Никто не производит ничего в одиночку. Рабочий на автозаводе не делает автомобиль — он завинчивает гайки, и без миллионов других рабочих, шахтёров, металлургов, инженеров, транспортников, его труд бессмыслен. Разделение труда связывает всех в единый организм. Но результат этого общественного труда присваивается частными лицами — владельцами капитала. Общество производит совместно. О распределении совместно произведённого решают немногие. И решения эти принимаются не на основе того, что нужно обществу, а на основе того, что выгодно капиталу.

Это противоречие проявляется двояко. Во-первых, как противоречие между производством и потреблением: производство расширяется беспрепятственно, а потребление масс ограничено их доходами, которые всегда меньше созданной ими же стоимости. Во-вторых, как противоречие между организацией внутри предприятия и анархией в обществе в целом: внутри каждой фабрики — строгий план, дисциплина, разделение операций по секундомеру; между фабриками — хаос конкуренции, где никто не знает, что производят конкуренты, сколько произведут и кому продадут.

Именно из этого противоречия кризис вытекает не как случайность, а как необходимость. Миллионы капиталистов, каждый в отдельности действуя рационально — расширяя производство, снижая издержки, внедряя инновации, — в совокупности создают результат, которого никто из них не хотел: перепроизводство. Как если бы каждый оркестрант играл как можно громче и быстрее, думая, что так оркестр зазвучит лучше, — а в результате вместо музыки получился бы гул. Каждый поступает правильно. Результат — катастрофический. Это и значит, что кризис есть не сбой системы, а нормальный для неё способ функционирования.

Перепроизводство товаров и перепроизводство капитала

Популярное объяснение кризиса звучит просто: произведено слишком много товаров. Но Маркс показывает более глубокое явление. Перепроизводство товаров — лишь внешняя форма. Сущность же кризиса — перепроизводство капитала.

Капитал существует не для того, чтобы производить товары. Капитал существует для того, чтобы приносить прибыль, то есть возрастать. Если капитал перестаёт приносить прибыль, он перестаёт быть капиталом — становится просто массой станков, зданий, сырья, которые никому не нужны. Кризис наступает тогда, когда накоплено слишком много капитала, который не может быть применён так, чтобы приносить среднюю прибыль. Прибыль — не побочный продукт, а единственная цель и единственное условие движения капитала. Если прибыльности нет, капитал останавливается. Станки стоят не потому, что сломались, а потому, что их владельцам невыгодно их запускать.

Именно поэтому кризис разворачивается одновременно по нескольким направлениям. На полках магазинов — избыток товаров. На фабриках — простаивающие производственные мощности, которые ещё вчера работали на полную мощность. В портфелях инвесторов — избыток капитала, ищущего применения и не находящего его. На биржах труда — безработица. В банковской системе — избыток денег, которые некуда вложить с достаточной отдачей. И в газетах — падение инвестиций, сокращение программ развития, отказ от новых проектов.

Всё это — не разные кризисы, а одно и то же явление, рассматриваемое с разных сторон. Перепроизводится не просто хлопок, сталь или автомобили. Перепроизводится капитал — то есть совокупность средств производства, товаров и денег, которая в данных условиях не способна самовозрастать с прежней нормой прибыли. Когда говорят, что кризис вызван «избытком товаров», упускают главное: товары — лишь одна из форм капитала, и кризис поражает капитал во всех его формах.

Норма прибыли, кредит и отсроченный взрыв

Почему же капитал теряет способность приносить достаточную прибыль? Маркс указывает на один из глубинных механизмов — тенденцию нормы прибыли к понижению, описанную в третьем томе «Капитала».

Норма прибыли есть отношение прибавочной стоимости ко всему вложенному капиталу — постоянному (станки, сырьё, здания) и переменному (рабочая сила). Чтобы выиграть в конкуренции, капиталист заменяет ручной труд машинами. Машины позволяют производить больше и дешевле. Но машины — это постоянный капитал, который, по Марксу, не создаёт новой стоимости: он лишь переносит свою собственную стоимость на готовый продукт. Новую стоимость создаёт только живой труд. Чем больше доля машин в капитале — то есть чем выше органическое строение капитала, — тем меньше приходится прибавочной стоимости на каждую единицу всего вложенного капитала. Норма прибыли падает.

Это не значит, что капиталисты беднеют. Абсолютная масса прибыли может расти, потому что растёт масштаб производства. Но норма прибыли — относительная величина — снижается. И именно норма, а не масса, определяет, выгодно ли вкладывать капитал в производство. Если норма прибыли падает ниже определённого уровня, капитал начинает искать другие сферы приложения — более прибыльные, но часто не производственные.

Что делает капитал, сталкиваясь с падением прибыльности? Он пытается её восстановить. Усиливает эксплуатацию рабочих — удлиняет рабочий день, интенсифицирует труд, снижает реальную зарплату. Вывозит капитал туда, где рабочая сила дешевле, где сырьё доступнее, где прибыль выше. И — что особенно важно для понимания кризисов XX и XXI века — обращается к кредиту и спекуляции. Кредит позволяет начать производство, не дожидаясь накопления достаточного собственного капитала. Спекуляция позволяет получать доход, не производя ничего. Финансовые инструменты, производные бумаги, биржевые операции — всё это формы движения капитала, который не находит достаточного применения в производстве и ищет прибыль в обращении.

Именно здесь ключевое различие, которое нужно провести со всей определённостью. Кредит — не причина кризиса. Кредит — форма его развития. Он ускоряет накопление капитала, позволяя производству расширяться быстрее, чем это было бы возможно без него. Но тем самым он и ускоряет наступление перепроизводства. Он усиливает диспропорции между отраслями, потому что даёт возможность расширять производство в тех сферах, где оно и без того уже избыточно. И он делает сам кризис более глубоким, потому что связывает в единую цепочку производства, которые в отсутствие кредита были бы независимы друг от друга: одно банкротство тянет за собой другое, которое тянет третье — и цепная реакция охватывает всю систему.

В XIX веке кризис выглядел как падение цен на хлопок и остановка текстильных фабрик. В XXI веке он выглядит как обвал ипотечных облигаций и крах Lehman Brothers. Разница в форме. Суть та же: платёжеспособный спрос исчерпан, а капитал, который не может найти прибыльного производительного применения, ищет спасения в сфере обращения — и в конце концов обрушивается.

Воспроизводство без общего плана

Чтобы увидеть, как именно нарушение пропорций ведёт к кризису, полезно обратиться к схемам воспроизводства, которые Маркс построил во втором томе «Капитала». Всё общественное производство он делит на два крупных подразделения: первое производит средства производства (станки, руду, машины), второе — предметы потребления (хлеб, одежду, жильё). Для того чтобы производство шло бесперебойно, эти подразделения должны обмениваться своими продуктами в определённой пропорции. Первое подразделение должно произвести достаточно средств производства, чтобы возместить износ и в обоих подразделениях и обеспечить расширение. Второе — достаточно предметов потребления, чтобы обеспечить и рабочих, и капиталистов обоих подразделений. Если пропорция соблюдена, воспроизводство идёт нормально. Если нарушена — возникает разрыв: либо средств производства произведено больше, чем нужно для расширения, либо предметов потребления больше, чем могут купить доходы населения.

Но при капитализме никто не подсчитывает эти пропорции и не регулирует обмен между подразделениями. Каждый капиталист принимает решения самостоятельно, ориентируясь на цену и прибыль. Если цены на сталь растут, в металлургию устремляется капитал — строятся новые заводы, и через несколько лет предложение стали превышает спрос. Если выгодно строить жильё, застраховываются целые районы — и через какое-то время квадратные метры пустуют, потому что людям, которым нужно жильё, нечем за него заплатить. Нарушение пропорций закладывается задолго до того, как оно станет видимым, — закладывается в самой анархии производства, в отсутствии общего плана.

Кризис, в этом смысле, есть насильственное восстановление пропорций. То, что рынок не смог сделать заранее — согласовать объёмы производства между отраслями, — кризис делает постфактум, через банкротства, обесценение капитала, уничтожение товаров. Система не способна поддерживать равновесие планово, и потому вынуждена восстанавливать его стихийно — и тем дорогой ценой, которая выражается в остановке производства и массовой безработице.

Кризисы в истории капитализма

Каждый кризис имеет свою конкретную форму, своё историческое лицо, свои конкретные причины-поводы. Но за каждым из них стоит одна и та же закономерность — действие основного противоречия капиталистического способа производства.

Первый мировой промышленный кризис разразился в 1825 году в Англии. Он начался с биржевой паники и падения цен, затем перекинулся на производство: остановились текстильные фабрики, выросла безработица. Причина была классической — расширение производства обгоняло платёжеспособный спрос. Английская промышленность, набравшая силу в годы промышленной революции, производила всё больше тканей — но внутренний рынок ограничивался нищетой рабочих, а внешние рынки ещё не были достаточно развиты. Перепроизводство тканей столкнулось с ограниченным спросом — и система не выдержала.

Кризис 1873 года — Великая депрессия XIX века — охватил уже не только Англию, но и США, Германию, Австрию. Он начался с краха на венской бирже, перекинулся в Америку, где обрушились железнодорожные акции. Железнодорожная лихорадка 1860-х — спекулятивный бум, основанный на строительстве дорог в необитаемые пространства — создала перепроизводство капитала в железнодорожной отрасли. Когда выяснилось, что многие дороги не приносят ожидаемой прибыли, начались банкротства, потянувшие за собой банки и промышленные компании. Депрессия, последовавшая за крахом, длилась почти десятилетие.

1929 год. США переживали «бурные двадцатые» — десятилетие невиданного промышленного роста, потребительского бума и биржевой эйфории. Акции покупались в долг, фабрики работали на полную мощность, рекламные лозунги обещали «автомобиль в каждый гараж». Но за фасадом изобилия скрывалось то же противоречие: рост производства обгонял платёжеспособный спрос. Рабочие, которые получали далеко не всю созданную ими стоимость, не могли купить всё то, что производила индустрия. Спрос поддерживался кредитом — потребительским и биржевым. Когда в октябре 1929 года биржа рухнула, обнажилось то, что копилось годами: перепроизводство товаров при ограниченном спросе. Безработица в США достигла 25%, в Германии — 30%. Молоко выливали в реки, зерно сжигали в топках, — не потому что оно было испорчено, а потому что его некому было продать и хранить было негде.

1973 год. Нефтяной шок, устроенный странами ОПЕК, поднял цены на нефть в четыре раза. Но за «нефтяным кризисом» стояло более глубокое явление — падение нормы прибыли в промышленности ведущих капиталистических стран. Два десятилетия после войны маскировали это падение за счёт восстановления Европы, дешёвого сырья и военных заказов. К началу 1970-х эти факторы иссякли. Капитал, потерявший прибыльность в производстве, устремился в финансы. Началась эпоха финансиализации — мир, где финансовые операции всё чаще заменяют производительные инвестиции, а стоимость корпораций всё в большей степени определяется не станками и заводами, а биржевыми котировками.

2008 год. Ипотечный пузырь в США. Банки выдавали кредиты людям, которые не могли их обслуживать, упаковывали эти кредиты в ценные бумаги и продавали по всему миру. Когда первые заёмщики перестали платить, обрушилась вся пирамида. Но и здесь первичной была не жадность банкиров. Первичной была невозможность прибыльно вложить накопленный капитал в реальное производство. Огромные массы капитала, не находя достаточной нормы прибыли в промышленности, устремились в спекуляцию недвижимостью и производными бумагами. Кредит, таким образом, не создал кризис — он перенёс его из сферы производства в финансовую сферу, изменил его форму, отсрочил и усилил его.

Каждый из этих кризисов — не повторение, а новая форма проявления одной и той же закономерности. Меняются конкретные обстоятельства, отрасли, страны. Не меняется суть: общественное производство обгоняет частнокапиталистическое присвоение, и система насильственно восстанавливает равновесие через кризис.

Разрушение, которое готовит новый подъём

Кризис разрушает. Но было бы односторонним видеть в нём только разрушение. Кризис одновременно развивает капитализм — и именно в этой двойственности состоит его диалектическая природа.

Что происходит в кризисе? Часть капитала уничтожается физически — станки ржавеют, здания пустеют, сырьё портится. Другая часть обесценивается — товары продаются ниже стоимости, акции падают, недвижимость дешевеет. Предприятия банкротятся, рабочие теряют работу, навыки деградируют. Целые отрасли и регионы приходят в упадок. Но одновременно с этим происходит нечто иное. Обесценивание капитала означает, что средства производства дешевеют. То, что вчера стоило миллион, сегодня стоит полмиллиона. Для выжившего капиталиста это означает, что он может скупить подешевевшие мощности, расширить производство при меньших затратах. Кризис ведёт к концентрации капитала: слабые разоряются, сильные поглощают их. Рынок очищается от «излишних» производителей, и оставшиеся получают возможность снова получать прибыль. Норма прибыли, упавшая до кризиса, начинает восстанавливаться — потому что часть капитала уничтожена, постоянный капитал обесценен, и то, что осталось, приносит больше прибыли на единицу вложений.

Так создаётся материальная основа для нового подъёма. Кризис готовит условия, при которых накопление капитала снова становится прибыльным. Производство снова расширяется, занятость растёт, спрос восстанавливается. Но вместе с восстановлением воспроизводится и то противоречие, которое вызвало кризис: производство снова обгоняет платёжеспособный спрос, пропорции снова нарушаются, капитал снова накапливается в избыточных количествах. Цикл начинается заново.

Это не значит, что кризис «полезен». Разрушение производительных сил — расточительство, которое не было бы необходимо при планомерной организации производства. Кризис не создаёт ничего нового — он лишь расчищает почву, делая это самым варварским образом. Система, которая для восстановления своей прибыльности вынуждена уничтожать созданное трудом всего общества богатство, демонстрирует этим свою историческую ограниченность. Но в рамках капиталистических производственных отношений кризис выполняет функцию, которую не может выполнить никакое иное средство: он насильственно приводит накопление капитала в соответствие с возможностями его прибыльного применения.

Можно ли отменить кризисы

Из всего сказанного следует вывод, который многим кажется слишком жёстким, но который прямо вытекает из анализа Маркса. Кризисы нельзя устранить в рамках капитализма.

Можно отсрочить кризис. Кредит, государственные расходы, эмиссия денег, снижение процентных ставок — всё это способно на время поддержать спрос и оттянуть момент обвала. Но отсрочка не устраняет противоречия — она накапливает его, и чем дольше длится отсрочка, тем глубже будет падение, когда оно наступит.

Можно изменить форму кризиса. В XIX веке кризис проявлялся как падение цен и остановка производства. В XX веке — как безработица и инфляция. В XXI веке — как финансовый обвал и дефолты. Но форма меняется, суть остаётся. Перепроизводство капитала, не способного найти прибыльное применение, — это содержание, которое проступает через любую форму.

Можно перераспределить последствия кризиса. Государство может спасти банки и корпорации за счёт налогоплательщиков, как это произошло в 2008 году. Оно может перекачать издержки кризиса на трудящихся — через безработицу, инфляцию, сокращение социальных программ. Но перераспределение последствий не устраняет причину.

Невозможно лишь одно: отменить закономерность кризисов, пока сохраняются капиталистические производственные отношения. Пока производство ведётся ради прибавочной стоимости, а не ради удовлетворения потребностей; пока решения о том, что производить и сколько, принимаются частными капиталистами, а не обществом в целом; пока результаты общественного труда присваиваются частными лицами, — до тех пор производство будет обгонять платёжеспособный спрос, пропорции будут нарушаться, и система будет вынуждена восстанавливать их через кризис. Это не пессимистический вывод. Это констатация объективного факта, из которого Маркс делает не пессимистическое, а революционное следствие: кризисы показывают, что капитализм — исторически ограниченный способ производства, который может быть заменён более рациональной организацией хозяйства.

Когда производство ведётся сознательно, по общественному плану, для удовлетворения потребностей общества, а не для извлечения прибыли — парадокс изобилия как формы бедствия исчезает. Изобилие перестаёт быть катастрофой и становится тем, чем оно должно быть: основой благосостояния всех. Но для этого необходимо преодолеть не конкретные формы кризиса — биржевые крахи, банковские банкротства, долговые пирамиды, — а сами капиталистические производственные отношения, которые их порождают.

Дальнейшее изучение: кризисы ведут к концентрации и централизации капитала — а концентрация, достигнув определённой точки, порождает монополии. Монополии, вышедшие на мировой рынок, ведут к вывозу капитала и империализму. Государственное регулирование, пытающееся смягчить кризисы, само становится ареной классовой борьбы. Мировой рынок связывает национальные кризисы в единую цепь. Каждый шаг вперёд в понимании капитализма ведёт от одной темы к другой — и каждая из них вырастает из того же корня: противоречия между общественным производством и частным присвоением.