Политэкономический анализ классовой борьбы

Бойкот Starbucks: пределы экономической борьбы и вопрос о партии

В конце августа 2026 года Starbucks Workers United объявил общенациональный бойкот сети, требуя подписания первого договора с двенадцатью тысячами профсоюзных бариста. Разберём, что именно даёт такой шаг рабочему движению и где он упирается в собственный предел.

Что произошло: хроника бойкота

25 августа 2026 года профсоюз Starbucks Workers United (SBWU), объединяющий работников сети, объявил общенациональный бойкот компании. Требование одно — заключить первый коллективный договор с двенадцатью тысячами профсоюзных бариста. Обращён бойкот не только к потребителям; профсоюз просит организации и профцентры отказаться от сети — не проводить у неё мероприятий, не заказывать кейтеринг, не давать спонсорство. Перечень уже присоединившихся невелик, но показателен: АФТ-КПП (AFL-CIO) заявила о поддержке, а Чикагский профсоюз учителей, объединяющий двадцать пять тысяч человек, проголосовал за бойкот 26 августа [4].

Бойкот — не первый шаг, а, по сути, эскалация. В ноябре 2025 года SBWU провёл крупнейшую и самую длинную за свою историю стачку: три тысячи бариста в ста городах вышли из залов, часть оставалась на улицах и в январе. Выдвигались два требования: компания должна разрешить пятьсот пятьдесят дел о недобросовестной трудовой практике и вести переговоры добросовестно. Работников попросили удалить приложение сети и обходить все её магазины [3].

Сеть, по утверждению бариста, сначала пошла на сближение, а затем вернулась к прежней линии. «Они будут тянуть и саботировать так долго, пока считают, что это сойдёт им с рук», — говорит Кэмпбелл Маруса, бариста с пятилетним стажем из Грили, штат Колорадо [3]. В той же хронике — августовские вылазки: 15–16 числа работники в Калифорнии, Миссури, Теннесси и Пенсильвании прекратили работу в выходные, когда сеть выдала сложный разноцветный напиток, поднявший продажи и выжавший персонал. Бариста сообщили, что их заставили работать и не отпускали даже по уважительным причинам. В Нашвилле вышли 15 августа из-за новой смеси для напитков, которая, по словам работников, поднялась в воздух и вызвала боли в горле, кашель и головную боль [3].

Движение за договор тянется почти пять лет. Всё началось с победы профсоюза на выборах в Буффало, штат Нью-Йорк, в конце 2021 года. С тех пор за профсоюз проголосовали более семисот магазинов — они вошли в состав разделения Workers United, входящего в крупнейший американский профцентр SEIU. Это меньше пяти процентов из шестнадцати тысяч торговых точек сети в США. Чтобы остановить распространение профсоюза, компания накопила рекордное для американской истории число дел о недобросовестной трудовой практике — пятьсот пятьдесят остаются нерешёнными [3, 4].

Главное требование в повестке договора — кадровая обеспеченность: работники требуют, чтобы в зале в любой момент находились не менее трёх человек, а доступные часы доставались действующим бариста, а не линейным менеджерам и не переносились на подмену [4]. То есть борьба идёт о плотности и интенсивности труда, а не о том, быть ли классу наёмных работников самим по себе.

Профсоюзное сознание: что даёт стачка

Забастовка и бойкот не сводятся к организационной технике. Они меняют самих участников. Когда бариста бастует, он перестаёт видеть в хозяине отдельного человека и начинает видеть класс; когда он стоит против сети, он обнаруживает, что против него стоит не одинокий предприниматель, а вся система отношений найма. Ленин описывал этот сдвиг без сентиментального пафоса — как то, что стачка делает с сознанием работника:

«Стачка учит рабочих понимать, в чём сила хозяев и в чём сила рабочих, учит думать не об одном только своём хозяине и не об одних только ближайших товарищах своих, а о всех хозяевах, о всём классе капиталистов и о всём классе рабочих.»

— В. И. Ленин, «О стачках» (1899), Полн. собр. соч., т. 4, с. 290. leninism.su

В этом смысле стачка — школа классового сознания. Она снимает с рабочего представление, будто его беда — результат его личной неудачи или недобросовестности конкретного начальника, и вместо этого открывает общий источник: положение наёмного работника как таковое. Для бариста Starbucks это переход от «у меня плохой менеджер» к «у нас общий противник — сеть, которая выжимает из каждого часа».

Здесь же кроется ловушка. Стачка и бойкот, как бы они ни были выразительны, сами по себе остаются в границах экономической борьбы. Если бы дело сводилось к тому, что бариста осознают общность своих интересов, вопрос решался бы договором. Но осознание общности интересов внутри одного работодателя — ещё не осознание того, что интересы наёмного работника несовместимы с буржуазным общественным строем в целом. Это второе осознание стачкой не производится автоматически.

Пределы экономической борьбы

Здесь проходит та граница, которую упорно не видит большая часть современного профсоюзного движения. Экономическая борьба — за цену рабочей силы, за часы, за условия — необходима. Но она не перерастает в политическую борьбу сама по себе. Эта мысль — один из центральных тезисов «Что делать?» [2], и Ленин формулирует её на материале русских стачек девяностых годов прошлого века:

«Взятые сами по себе, эти стачки были борьбой тред-юнионистской, но ещё не социал-демократической, они знаменовали пробуждение антагонизма рабочих и хозяев, но у рабочих не было, да и быть не могло сознания непримиримой противоположности их интересов всему современному политическому и общественному строю, то есть сознания социал-демократического.»

— В. И. Ленин, «Что делать?» (1902), гл. II, разд. «Стихийность масс и сознательность социал-демократии», Полн. собр. соч., т. 6, с. 30. leninism.su

Перенесём это на сегодняшний день. Бариста Starbucks борется за договор — за лучшее соотношение занятости на этаже, за закреплённые часы, за безопасную смесь вместо той, что вызывает кашель. Это борьба тред-юнионистская: она бьёт по сети как по работодателю, но не ставит под вопрос сам институт найма и ту монополию решений, которую капитал держит в своих руках. Она не отличает, по существу, борьбу против одного работодателя от борьбы против класса работодателей.

Бойкот в этом ряду — инструмент давления на конкретную фирму через кошелёк потребителя. Он действенен ровно в той мере, в какой капиталу важен оборот. Но кошелёк — сфера обращения, а не производства. Бойкот не трогает то место, где создаётся прибавочная стоимость, — то есть не трогает ядро эксплуатации. Он лишь схватывает сеть в фазе распределения. В этом и состоит его структурная ограниченность: это давление извне на уже существующую связку капитал—труд, а не перестройка самой связки.

При этом важно отдать должное: то, что профсоюз обращается теперь не к отдельному потребителю, а к другим организациям и профцентрам, — шаг из «потребляй меньше» в сторону «откажись от сотрудничества». Он поднимает борьбу из плоскости индивидуального выбора в плоскость коллективного решения. Тем не менее и это решение остаётся экономическим по своему способу действия: оно меняет конъюнктуру на рынке, а не компрометирует власть капитала над самим производством.

Почему договор не отменяет эксплуатацию

Непосредственный повод бойкота — отказ сети подписать договор. Но если смотреть глубже, причина лежит не в упрямстве конкретного руководства, а в основном противоречии капиталистического способа производства — между общественным характером производства и частнокапиталистической формой присвоения его результатов. Сеть собирает труд десятков тысяч бариста, объединённых в единый механизм, а плоды этого труда присваиваются горсткой акционеров. Пока это противоречие на месте, борьба за договор может менять его формы, но не устраняет его.

Но зачем вообще «первый договор» в положении наёмного работника? Договор фиксирует соотношение сил на данный момент. Он фиксирует то, что капитал вынужден уступить, — долю, которую он готов отдать, чтобы сохранить главное: контроль над рабочим местом и присвоение результата труда. Пока договор закрепляет за капиталом решающую позицию — власть закрыть магазин, перевести персонал, определить, кому и сколько часов достаётся, — он не отменяет эксплуатацию. Он её лишь упорядочивает.

Требование «не менее трёх человек в зале» и «отпускаемый профсоюзу час» — прекрасная иллюстрация. Это борьба за то, чтобы выжать из капитала чуть меньше труда с того же числа работников. Но сам источник эксплуатации — то, что бариста продан на время, а результат этого времени принадлежит сети, — остаётся на месте. Уступка по норме занятости лишь сдвигает пропорцию, в которой капитал присваивает созданную в зале стоимость; она не устраняет того, что присвоение происходит.

«Рабочая сила» — товар, стоимость которого сеть воспроизводит каждый день, когда устанавливает цену за часы и заставляет работника восполнять стоимость собственного содержания собственным трудом в пределах выплаченного жалованья. Пока бариста получает ровно столько, сколько необходимо для восстановления его, — а всё произведённое сверх того уходит фирме, — договор, каким бы выгодным он ни был, остаётся сделкой внутри эксплуатации, а не выходом из неё. Победа на переговорах — реальный результат соотношения сил; она не упраздняет этого соотношения [1].

В этом месте уместно вспомнить о материальном базисе, на котором держится сеть. Перед нами не «абстрактный капитал», а конкретный монополистический гигант: гигантская сеть с тысячами магазинов, собственным платёжным приложением, лояльностью потребителей и разветвлённой системой лицензионных точек. Такое объединение — форма концентрации капитала. Оно способно пережить отдельные уступки, потому что масштаб позволяет ему компенсировать потери на одном рынке выручкой на другом. Бороться с ним — значит учитывать именно эту монополистическую структуру, а не воображать, что перед тобой мелкий хозяин.

Государство и правовой порядок

Одна деталь в хронике бойкота — упоминание пятисот пятидесяти нерешённых дел о недобросовестной трудовой практике. Термин не случаен: он отсылает к американскому правовому порядку, в котором профсоюзная организация в принципе легальна, но системы защиты и правоприменения позволяют работодателю годами уклоняться от договора. Название процедуры не меняет её классового содержания.

Правовой порядок в буржуазном обществе не «нейтрален». Он закрепляет право собственности на средства производства как священное и неприкосновенное, а право рабочего на объединение и на забастовку — как ограниченное, регулируемое, допускаемое лишь постольку, поскольку не подрывает первое. Когда компания «крупнейший работодатель», она выступает стороной на рынке и одновременно выразителем и носителем этого порядка. Инструменты, которые она может использовать — заморозить переговоры, накопить сотни споров, давить юридически, — ей даны самим устройством государства, стоящего на страже приватной формы присвоения.

Поэтому бойкот, направленный на компанию, косвенно бьёт и по этому порядку: он публично показывает, что нормы, называемые «честной конкуренцией» и «свободой договора», работают только тогда, когда они соответствуют интересам капитала. Но такое косвенное демонстративное значение — не решение. Пока разрыв между реальной властью капитала и юридическим признанием прав работников не станет предметом непосредственной политической борьбы, она останется на уровне систематических «мелких уступок», которые капитал готов предоставить ради сохранения целого.

Вопрос об организации

Теперь — главный сюжет. Забастовка и бойкот сильны там, где они позволяют работникам почувствовать себя классом. Но они не превращают экономическую борьбу в освободительную саму по себе. Для этого нужна организация особого рода — не профсоюз, а политическая партия, соединяющая классовое сознание с научной теорией. Ленин проговорил это прямо:

«История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п.»

— В. И. Ленин, «Что делать?» (1902), гл. II, Полн. собр. соч., т. 6, с. 30. leninism.su

Заметим, как далеко это определение от современного профсоюзного самопонимания. Профсоюз Workers United идеально соответствует описанию Ленина: он объединяет бариста в союзы, борется с хозяином, требует от правительства и работодателя законов и договоров. Это необходимая и благородная работа. Но она не работа по освобождению. Освобождение наёмных работников требует большего, чем закрепление за ними доли в цене их рабочей силы.

Отделить экономическую борьбу от политической — значит признать, что первая готовит почву, но не приносит плод. Экономическая борьба воспитывает классовое самосознание, ломает изоляцию отдельных работников. Политическая борьба есть борьба за государственную власть, за переустройство отношений собственности. Между ними — логика: пока расхождение интересов работников и класса работодателей не стало осознанным как непримиримое, пока оно не доведено до вопроса о том, кто распоряжается производством и его результатами, борьба не выходит за рамки торга.

Главный дефект разбора, который сводит всё к «добьются договора — значит, победили», в том, что он замалчивает вопрос об организации как политической форме. Сама по себе бариста-забастовка не приведёт к пробуждению класса к освобождению. К нему ведёт лишь сознательная организация, соединяющая стихийное сопротивление с ясным пониманием цели. Не случайно рабочие сети говорят «компания тянет, пока считает, что это сойдёт ей с рук» — это и есть диагноз отсутствия того политического субъекта, который сделал бы такое поведение непозволительным.

Что делать?

Итак, конкретный вопрос — не «выхватит ли договор бойкот», а «что дальше»?

Начнём с самого понятного. Поддержать бойкот — не из чувства солидарности, а из понимания, что в борьбе бариста выражено положение всего наёмного класса в сфере услуг. Всякий успех, достигнутый на ниве классовой борьбы, — даже самый частичный — расширяет возможности для других: он показывает, что упорство и организованность способны сломить хозяина хотя бы на части. Это шаг вперёд.

Вместе с тем — и это важнейший вывод — борьба должна подняться до уровня собственной цели. Бариста должны отстаивать не только долю в цене своей рабочей силы, а то, кто определяет условия их труда и кому принадлежит результат. Это невозможно без перехода от разрозненных местных стычек к действию, которое имело бы общий масштаб и ставило бы общественные цели — к организованному, осознанному движению, способному бросить вызов самой связке найма, а не отдельному работодателю.

Интернациональная солидарность здесь — не лозунг, а материальная необходимость. Сеть Starbucks — не американский феномен; она встроена в глобальный рынок, и солидарные с бариста в Нью-Йорке работники в другой стране сталкиваются с тем же капиталом, который наживается на извлечении стоимости по всему миру. Капитал интернационален; значит, интернациональны и шансы, и силы рабочего класса. Различие условий, в которых трудятся наёмные работники в разных странах, определяется общими законами капиталистического способа производства — это и есть материальная база международной борьбы за общие интересы.

На этом пути профсоюз — ступень, а не вершина. Бойкот — орудие, а не цель. Задача коммунистической партии — соединить стихийное сопротивление настоящего момента с ясным пониманием исторической перспективы: превратить экономическую борьбу в политическую, а политическую — в борьбу за власть, способную открыть дорогу к общественной собственности и реальному контролю трудящихся над производством. Пока этого соединения нет, борьба бариста будет наступать и отступать, как волны: она будет завоёвывать договоры и терять их, потому что сам источник эксплуатации не тронут.

Источники и литература

1: В. И. Ленин, «О стачках» (1899), Полн. собр. соч., т. 4, с. 290. leninism.su

2: В. И. Ленин, «Что делать?» (1902), гл. II, «Стихийность масс и сознательность социал-демократии», Полн. собр. соч., т. 6, с. 30. leninism.su

3: Jenny Brown, «Starbucks Workers Are Calling for a Nationwide Boycott», Jacobin, 29.08.2026. jacobin.com

4: «Baristas Ask Organizations to Boycott until Starbucks Signs a Contract», Labor Notes, 27.08.2026. labornotes.org